Проза

В ОПРАВДАНИЕ НЕВИДИМОГО

«ОПЫТ ОПРАВДАНИЯ КВЕРУЛЯНСТВА» И «В ОПРАВДАНИЕ НЕВИДИМОГО»

⠀⠀Сверхновый Карфаген произошёл от повести «Опыт оправдания кверулянства», а повесть с самого начала устремлялась в Карфаген. Гильдия Можжевельника осуществилась, вылезла за пределы текста, осела в городе. Все, состоящие в гильдии, явились.

⠀⠀Явился первым учёный, член Британского Королевского Общества Микроскопистов. Явление его стало названо – «В оправдание невидимого».

⠀⠀

Маскарад начинается.


⠀⠀1.

⠀⠀Совсем недавно наша общественная организация вполне ортопедически уложилась во всецело принадлежащем ей низинном фольварке (нужно писать «вотчине», но я решил сразу переводить на современный, непонятный широким кругами язык; люблю баловство).

⠀⠀Нам эти земли, – по совместной просьбе всех членов организации в едином лице, – были щедро отдавлены каблуком нашего славного правителя. (Трижды хлопаю в ладоши в честь короля всех игрецов на флейте!).

⠀⠀Очень уютное, знаете ли, место досталось, располагающее к проведению различных опытов и микроскопических вычислений. Всякие преувеличенные штуки в тубус разглядывать это вам не лопух на зиму сушить! Здесь нужна уединённость, сосредоточенность, а главное – осмысленность, с помощью которой мы успешно истолкли жизнь в порошок и поныне принимаем её внутрь как лекарство от несварения реальности.

⠀⠀Мы, микроскописты, почитаемся другими как «бравый рабочий класс, готовый отдать жизнь за правое дело поползновения козявок!».

⠀⠀Оно и верно: мир нам давно ясен, как котлета в освещении тарелки, и мы к тому же нашли в нём ту точку в конце предложения, в которой, наконец, тонет писательское перо. Это-то нам и интересно, а остальное – мы выкинули из карманов нашей обыденности, словно обёртку от дудникового леденца. Но оставим сладкоеденье, перейдём-ка лучше к эстетическому – поглядим на «кондитерскую» микроскопистов, полюбопытствуем.

⠀⠀С виду то – обычная растянутая вширь низина, стекающая с вздыбленной опушки; обычный засаженный капустой и ревенем огород, обойдённой с двух сторон лиственными и хвойными лесами да прижатыми к деревьям жилыми домишками (в которых, кстати сказать, наша братия доселе держит свой быт).

⠀⠀Однако ж – сей инцидент представлен лишь для отвода глаз. Мы скрытничаем, потому как есть что скрывать.

⠀⠀Посему – исследовательские подразделения и микробиологические научные лаборатории мы ухитрились втиснуть в глубь сгрудившихся вокруг опушки лесов старого Почланда. Там-то наш прозорливый отряд и занимается преодолением слоя невидимого изо дня в день – почти что на лету, в кронах деревьев, по которым удобно растиражировались пчелиные домики, но лучше сказать – исследовательские палатки.

⠀⠀Вот уже несколько дней в этих местах мы проводим секретные опыты по указу самого короля. Однако данные результатов наших приблизительно-отдалительных работ, по просьбе самого Генриха Птицееда, скрываются и от него в том числе. Ощущаю приближение чего-то… великого.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀2.

⠀⠀Расскажу между прочим о том, с чего всё зачиналось, почему до сих пор продолжается и, может (скорее всего), ещё кое-чего интересное.

⠀⠀Дело в том, что изначально наша организация влачила очень неудобное существование: шумный город, кругом беспокойный люди и пыль, а помещение, отведённое под наши мелочные нужды, имело прескверное местоположение (рядом с громоздкими постоянно шумящими часами) и его наружность в целом не соответствовала нашим поставленным задачам. Британский монарх – раздери его на жабры кашалот! – никак не хотел прислушиваться к нам.

⠀⠀И тогда, впервые в истории собрав Великий подвальный коллегиальный совет Британского Общества Микроскопистов (Королевским оно стало называться впоследствии), было совместно поставлено прямо к предстоящей коронации нового правителя в заправляющий город, в будущем наделённый названием Судебная Вишня, отправить челобитные вместе с кем-нибудь из членов Общества на милостивое прошение благодати, в нашем случае – отдельного куска земли и попечение Его величества (ныне это трактуется так).

⠀⠀Кто поедет – решили жребием: председатель собрания медленно считал до трёх, содрогаясь. На последний счёт разом все участники, заранее собравшиеся в плотный круг лицами внутрь, указывали пальцами в предпочитаемого ими кандидата. Председатель подсчитывал голоса. Таким-то образом и выбрали – меня, потому что я был председателем!

⠀⠀В тот же день, разобрав проткнутый молнией старый городской сарай (дабы быть стройматериалам), на скорую руку из всяких железок и деревяшек соорудили средней величины дилижанс, но вот клячу и сбруи всё-таки пришлось подкупать; на облучок же посадили какого-то бездомного, у коего «шибко рука резкой была и спина прямая». Экономия капитальная.

⠀⠀Всё утро следующего за тем дня ссыпалась короста, пекло болячку солнца, нестерпимо обнажившуюся на тонкой плоти продранного колена джинсовки, – правда потом эта зияющая рванина была быстренько заштопана облаками, затянута кожей, – ближе к обеду, как раз когда к общему столу напекли целую прорву пирогов с припёкой из гузеники.

⠀⠀Взошла прохлада перекисью водорода, шипя. Я вовсю собирался в путь – надел свои лучшие виссоновые панталоны с расписными аксельбантами, наверх же – казакин на помпоновых пуговицах, отороченный в вороте и на рукавах отборнейшими позументами; оплешивленные волоса прикрыл напудренным каштановым париком с тремя косичками, на который, в свою очередь, вогрузил миниатюрный котелок с пышным плюмажем, спереди затуманенный вуалью; переносье своё уполномочил грудастым пенсне, в коем глаз блестит как алмаз и бросается вперёд на лёгкую пробежку. В общем – вынарядился будто на какое-нибудь победное шествие. Собственно, настрой был соответствующим.

⠀⠀Преодолев балюстраду из трёх скреплённых скрипом ступеней, я оказался напротив своего будущего средства передвижения. С собой, кроме самого себя и другого себя, одетого, я взял почти что ничего: лишь маленький ридикюль со всем необходимым; челобитные, к слову, были всегда при мне: аж страшно вспомнить, но это, к счастью, минувшее.

⠀⠀Возница, наш добрый бездомный, встретил меня резким взмахом руки, приподнявшись, как бы приветственно снимая шляпу. На него нацепили какую-то дикую ливрею из рыбьей чешуи и вручили кровожаднейшего вида нагайку, которая публично свисала до самой земли, на конце закольцовываясь в грозно-хмурую мину коровьей лепёшки. Посмотрев на него, а особливо на его чудовищные усы, похожие на добротно зажаренный багет, я несколько помедлил у входной двери в салон дилижанса. Мне вдруг авантюрно вздумалось: если дверь хоть немножечко скрипнет – не доедем, развалимся по дороге. Схватившись за отвес ручки, я дёрнул её на себя. Ну как же та треклятая дверь застенала!!! Ежели бы в её окна были вставлены стёкла вместо этих замасленных кожаных занавесок, то они непременно бы разорвались в клочья! То есть, это самое… разбились на множество осколков! Я проклял себя трижды и, взойдя в салон, уселся на креслах, очень уж смутив этим удобно расположившуюся в них паклю, что даже пыль недоумённо раскидалась вверх, как мошкара.

⠀⠀Только мой зад коснулся сидения – повозка дёрнулась, немного пододвинулась, как пнутый камень, и неожиданно для всех собравшихся провожающих и для меня самого – размеренно покатилась… Из города нас провожали свистом, плясками и гуслями – так же, обычно, провожают загруженный катафалк или бродячий цирк.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀3.

⠀⠀На размашистом тракте вступили в перегонки с природой, скажу наперёд: обогнали её неподвижность в спину! Деревья и прочая живность сама бросалась под колёса нашего зрения и исчезала назади. А что такого – дорога прекрасная, будто даже скользкая! да сама сворачивается к ногам, как ковёр, ничего скверного не скажешь! Но, – у возницы, кажется, имелась прескупая карта, набросанная от руки одним трактирным картёжником-интуристом; возница изредка ориентировался по ней, – вот мы свернули на кромешный большак, заглатываемый дремучим лесом, и произошло нечто неудобное, отнюдь не ортопедическое…

⠀⠀До этого момента я на лету сорвал с дерева, высунув руку из занавешенного – так, что будто его нет, а не тут-то было! – окна, берёзовый листик, затем, раскрыв ридикюль, глубоко внутри нашарил загнутый штатив моего напряжённого, металлического прибора – микроскопа, причём последней разработки ремесленничества: линзы в два раза тоньше, а фокус и приближение во столько же лучше! Вынул его из жерла, упёр в ногу и давай упоённо разглядывать свистопляску, представленную на зелёном листке! да своевольно – даже несколько фри-, что называется, – покручивать ручку грубой настройки, хотя в моём случае всё-таки – мягкой… Прильнул: а тут и хлоропластики в кругу закарагодили да хлорофиллы в них сидят как души, зеленеют. Ну не прелесть, тогда как ещё? Знали бы они, с какой силой люблю их вместе и каждого в отдельности, – из этого крохотного листка непременно бы лес вырос!

⠀⠀Ага, далее – было такое ощущение – моё тайное мечтание отчасти исполнилось: по дну дилижанса забарабанило так, что могла показать, словно там, где мы сейчас проезжали, из земли в самом деле начали выскакивать стволы деревьев, каким-то чудом нас на себя не насаживая. Это называется: мы въехали на большак, усеянный ухабинами, рытвинами и прочим прелестями наезженных в дождь дорог. Рессоры нашего транспорта старались справляться, но что там… детские помочи, если кратко до крайности… Под свист разболтанной конструкции дилижанса мною собственнолично кубарем был обмят и промят каждый закоулок обитого поролоном салона.

⠀⠀– Жизнь ставит перед нами нехилый анекдот! –кричал я в проём к правящему, крутясь в вальсе центрифуги. С микроскопом на пару.

⠀⠀Возница перестал пружинить вожжами клячу, отложил пижонскую нагайку, которая даже после того – из-за своей измученной длины – продолжала совершать хлёсткое действие, сделанное давно в прошлом.

⠀⠀– Сейчас легче пойдёт! – воскликнул он, и у нас сразу с тем, запнувшись об подпёртую камнем ямку, вдруг наповал отлетело колесо. Мы здорово присели. У меня в салоне будто обронили урну с прахом – всё зааидилось.⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀4.

⠀⠀Небо, должно быть, усиленней прижалось к космосу – почернело до состояния вечера, тучи напрыгнули в добавок заслаивать его непроглядность. От произошедшей встряски я весь стал нож, уверенно отсекающий в кучу гниющего месива прошлого испорченную обстоятельствами конечность настоящего; я весь обострился, так, что даже ощущал где-то шёпотом накрапывающий дождь – словно если бы мой слух заострённым концом ткнулся в него, а затем по лезвию перекатил капельки звуков к моим ушам. Таким же образом я слышал, как в воронки моих ушей стекают влажные пенящиеся звуки с удила нашей задыхающейся клячи.

⠀⠀Пока возница возился с этим чёртовым колесом, я обнаружил своё грудастое пенсне висящим на крючке, привязанном к вьющейся с потолка тесёмачной верёвке. Судя по всему было понятно, что за этот крючочек цепляется свечной фонарь. Обнаружив его валяющимся снизу, возле моего ридикюля, я положено закрепил осветительный прибор на так называемом кронштейне (недавно узнал точное наименование) и зажёг свечу, которая имела любопытную хитрость (это мне стало понятно по боковому клейму производителя): её фитиль воспламенялся от смачного плевка.

⠀⠀Прояснившийся свет всем своим существом упёрся в стены, не в силах раздвинуть их мрак. Прищурившись на фонарь из-за непривычки глаз к внезапной яркости после долгого прибывания в темноте, я убедился, что таким способом всё видится, как через полупрозрачный тюль в лёгкую крапинку, гардину ресниц.

⠀⠀В тот-то момент, разомкнув веки, мне и захотелось почитать – катастрофическое желание, граничащее тогда с добровольным принятием безумия. На своё счастье, перед отъездом, я вполне ортопедически уложил на дно сумки одну занимательную книжечку издательства «Парижского цеха подёнщиков по целлюлозно-бумажному очерниливанию». Это издательство на все Сицилийские округи славилось своими любовными романами, преподававшими новую школу языка – «отсечённого», как его изловчились называть староверы. Я – ничего, за пройденное время успел выучиться ему, вот теперь – вы очевидцы – сам пописываю, крепко сжав стояк (так я называю всякий предмет, сильно вздёрнутый вверх) вдохновения, и буду продолжать, пока всё из себя ценное не выжму! Но не растекаемся мыслью по древу, к тому же – у его веток расшатаны нервы!

⠀⠀Книжицу ту мне на почтовых прислала одна прозрачная дамочка, с которой я осторожно вёл эпистолярную переписку без серьёзного подтекста. Автор – некто Лорд Клод де Сод (сейчас он, судя по последним слухам, сидит где-то в остроге – пишет новый бестселлер). Та книга – его искромётный дебют.

⠀⠀Обложка и её переплёт – это просто какая-то девичья прелесть! Я еле сдерживался, чтобы не облизнуть. Алый бархат, филигрань; корешок как язычок; кант как бант; ляссе… Ещё разок взглядом обмочив внешний вид книжицы, поправив на носу пенсне и всё-таки облизнувшись, я раздвинул ей створки, как ноги или, положим, губки, и с головой вошёл в её шероховатый текст.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀5.

⠀⠀Беря каждую по отдельности на обзорную ладошку, перекатывая между пальцами, сочно всхлопывал, как чернику меж зубов, гусинками рассыпавшиеся по странице буквы в распрекрасную выдумку, красивый сюжет, фонтанируемый у меня в голове.

⠀⠀Возница тем временем отвёл нашу дряхлую лошадку к какому-то развесистому кусту: фуража с собой у нас не было, поэтому кляча питалась подножным кормом, или травой-муравой, шибко питательной для парнокопытной скотины, – благо, у кромки леса этой растительности представлялось в изобилии, и наша пегая здорово там увлеклась, развесив уши.

⠀⠀Вдруг дилижанс весь затрясся и зазвенел: возница отодрал от багажника брус, чтоб подпереть неустойчиво стоящее транспортное средство, завалившееся вперёд, на правую сторону. Уместив отлетевшее колесо обратно на ось, он сильным ударом (ноги, полагаю) начал вбивать в отверстие новый шкворень, заместо старого, вылетевшего. Всё пуще затряслось, зазвенело и покосилось, но я продолжал чтение, попеременно перебрасываясь с ноги на ногу. Однако от этой разверзшейся свалке в какой-то момент буквы, высыпавшись с бумаги по сторонам, засеменили, будто муравьи, где только можно было засеменить: по моим конечностям, в глазах, засеменили по мозговым извилинами, словно по муравейнику; по этой белой, как беспамятство, бумаге… Наконец, возница кончил – всё пришло в равновесие. Буквы вновь сбежались в внятный текст. Кажется, для меня он остановился, рухнув горсткой гороха, на: «…его нос вытянулся, как стянутый носок, и ткнул Николетт в…».

⠀⠀– Ах, как же вы всё невыносимо опошлили! – воскликнул я, когда в дверное окно просунулась распаренная красная голова с большущими усищами, ввинченными в ноздри. – На самом интересном, кульминационном! – продолжал я линию возмущения.

⠀⠀– На этом сарае, – он трижды твёрдо постучал кулаком по деревянному корпусу, – видно, размышляя о своём, а не о хрупком предмете литературного прочтение, – мы далеко не уедем…

⠀⠀– Да неужели! – перебил я и захлопнул книгу.

⠀⠀– Надо ж было этакий балаган на колёсах устроить, по мне так лучше бы телегу или, ежели роскоши так хочется, пролётку: лишь бы только доехать в целости, а не разэтак. Мы ж с вами и половины ещё не проскакали – карта не врала, дай мох-бог ей здоровья. Могли бы уж к вечеру следующего дня, но… Версты да кручины – впереди всё, впереди! а мы сзади эдак крутимся-вертимся. Так что до города ещё морока да нам повидать придётся, как не крути да не верти, – дня так с два, если удача сопутствовать нам не заартачится.

⠀⠀– Шутки у тебя такие, что ли? – спросил я, посматривая, как его колоссальный ус горизонтально поглаживает рука, исчезая за пределами видимости (одна усища не влезла в оконце, стояла торчком во вне).

⠀⠀– Да что же вы эдак! не скоморох же наш брат всё-таки. Как въяве дело представляется сообщаю. Но нашу-то бравую лошадку я запряг – можно трогать потихоньку-полегоньку, до ближайшей станции ещё вёрст пять около. Доедем – остановимся в удобстве до утреца, а то эдак темень поднялась несусветная, глаз колит; да и помощь бы нам не попрепятствовала.

⠀⠀– Ты это, близоручка, путь-то по карте смотришь? – взволнованно спросил я.

⠀⠀– Э-э! карту посеял, не серчайте. Вылетела, пострел: скачем шибко – гляжу, а у меня вместо этой бумажной, уже какая-то фанерка в руке: видать, перепутал, думал, карту беру, оказалось же – что-то от кареты нашей отодрал случаем неведомым, а карте тада и тю-тю настал, пока я там маялся с этой суррогатиной, – улетела ветром к листьям-друзьям. Но и я эдак, кувырнулся, – путь наперёд-то запомнил, вёрст на пять около; знаю точно: сейчас пряма́ дорога, потом в бок бить до широкополого тракта и в прямь вновь – а там уж и до станционарки рукой подать! Карты, думаю, у смотрителя попросить можно, не переживайте.

⠀⠀– Уж пережую!

⠀⠀Красное, как пузо напившегося досыта комара, лицо по своим усищам закатилось в наружу, вероятно, испугавшись, что я его, насосавшееся, сейчас, избуравив, всхлопну.

⠀⠀Наш сарайчик, – теперь, пожалуй, именно так буду его именовать; правдивее, – покачнулся и, издав надсадное скрипение, опять закрутил на себя версту. Возница попытался один раз стегнуть клячу – и успокоился. Чудовищная нагайка, взметнувшись к небу, била в колокол.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀6.

⠀⠀Время суток уже приближалось к тому состоянию, когда начинает проявляться каннибализм утра, неспеша съедая охладевший труп ночи. Я отдёрнул занавески, впустив немного прохладной мертвечины в салон. Нам на радость (по крайней мере, мне: не люблю всестороннего давления одиночества) по сторонам появились первые за всё путешествие люди, не спавшие по причине старческой бессонницы, и их приземистые избы, не спавшие потому, что в них никто не спал. Они провожали наше шествие своими бельмастыми глазёнками.

⠀⠀А вот и первый луч, как осенний листок, упал на чувствительную землю; я притянул к себе фонарь, как ветку с яблоком, на котором иссыхал тот лист, и постарался затушить – экономия, – но вместо этого – будто бы нечаянно выбросил его в полотняную даль окна, что там аж всё багряно вспыхнуло, взорвавшись.

⠀⠀Застрекотали стрекозы, подстригая траву. Заскворчали скворцы в свете растопленного сливочного масла. В общем – взревела заря.

⠀⠀Я молча сомкнул глаза, укрылся тёплыми веками, и, кажется, на несколько мгновений заткнул себя сном.

⠀⠀А очнулся уже – когда мы начали спускаться с крутогора, со свистом оставляя лес позади. Вылетев перебойной мелодией из его губной гармошки.

⠀⠀По всему ощущалось, что наш дилижанс был не просто сарайчиком на колёсах, а – кадкой, до краёв наполненной водой. Мы быстро катились, болтаясь туда-сюда, и с брызгами гвоздей расплёскивали по пути, вместо воды, отдельные деревянные части нашего транспорта. Зато, однако, мне отпала большая возможность полюбоваться прекрасными видами наших чудесных краёв! Пока я дремал, куда-то делась правая дверь.

⠀⠀Наконец, насаженным на вилку дороги, завиднелся в дали крохотный сруб, хибарка, поболе нашего сарая. Мы удачно въехали в колею, оставалось всего лишь языком доскользить до станции да стянуть её занозистый кусок с дорожного зубья для непосредственного с ним взаимодействия, а не просто рассмотрения издали.

⠀⠀– Не ошибусь, товарищ микроскопист, скажу: станцию вижу! Тычется! Вон она – как два глаза в одно сливается, родненькая! – прикрикнул на меня возница, скрутив мускул шеи, и потянул на себя поводья, чтобы сориентировать клячу о близости остановки. – Ай, ты, моя воробушка, успокойся, родимая. Сейчас отдохнём всласть!

⠀⠀– Не переедь там никого случайно, счастливец, – подагра тебе в шею! – громко ответствовал я, поглядывая на бурлящую колосьями пузырьков зелёную реку, поднятую за шкирку пологим склоном.

⠀⠀Полоса луга в том проёме, где раньше располагалась дверь, должно быть, уже устала растягиваться да как вата рваться на моих глазах, поэтому я – сочувственный – отнял от неё свой оптический гвоздь (от этого она, истерзанная, думаю, сразу отлетела куда следует, пока никто не видит, затемнившись) и направил на лежащий рядом со мной скучающий микроскоп, который, кажется, требовал приместить дальнозоркий, острый кончик его к своему окуляру. А рядом, гляжу, – книжка кровоточит вычурностью обложки и тут ещё я остриём по ней вожу! Больно ей, недочитанной. «Ну и плуг же ты разэдакий!» – вдруг подумалось мне про себя. – «Избороздил всю полосу жизни, избороздил – как этот вид из окна, подлец! Теперь всё расползается по швам – вот кромешный результат! И память, видно, в том числе расползается. Забыл закладкой отметится на остановившейся странице! считай, не читал вовсе…».

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀7.

⠀⠀Наш полуцелый-полупролившийся кадка-сарайчик встал возле расцветшей вишни. Её опавшие отпечатки пальцев излапали грубую землю вокруг деревца, добела измяли её несовершенство; но, однако ж, с нашим приездом эта лепотища со стороны приобрела какой-то кладбищенский эффект, мне думается.

⠀⠀Возница сполз вниз по самой надёжной из двух оглобель и, приговаривая себе под нос всякие нежности, принялся неспеша распрягать замыленную клячу. Я, прихватив с собой свой верный микроскоп (а то украдут, конечно), спрыгнул в поросшую мятликом колдобину и встал напротив межи, упруго сдавленной двумя сдерживающими её в тропиночном русле стягами зелени – да так усиленно, что та чуть ли не выпрыгнула и не открылась как окно предо мной, – она вела ко входу в хибару почтовой станции, напоминающей разбившийся в лепёшку обрыв. То-то сквозило.

⠀⠀Голову припекало, будто жара разбила на ней яйцо, – а мой миниатюрный котелок, – как вы наверно помните, с пышным плюмажем который, – увы, слетел в открывшийся проём по дороге, пока я отвлечённо дремал, – знать, теперь где-то расплёсканный валяется в растёкшейся похлёбке моих недоваренных сновидений. Ах, как же мне тогда хотелось есть! что даже желудок научился распробовать воздух.

⠀⠀Подойдя совсем близко к отмеченному скудной верандой входу, я выжидающе остановился, услышав гулкий шум внутри, – то ли у меня сердце выскакивало, то ли у этого дома.

⠀⠀Внезапно – входная дверь резко распахнулась, как бы отвергая свою закрытость. На пороге, подстраховывая своё равновесие – уперевшись рукой в притолоку, стоял обнажённый по пояс смуглый мужчина в шароварах и с давно вышедшими из всякой приличной моды «щекоточными» усиками и такой же бородкой. Он ещё несколько полоумно оглядел ширь – почему-то – закрытыми глазами, а потом, прозрело подпрыгнув, вцепился в дверной каркас – отодрал наличник. Пробежал мимо меня, на противоположную луговую сторону, размахивая плоской обтёсанной деревяшкой и дико выкрикивая на бегу: «природа, посмотри на всего меня – посмотри в своё единственное возможное зеркало, и я тебя отражу! смотри! смотри же, зелёная!». И понёсся к месту смыкания неба с землёй – натягивать грудью финишную ленту горизонта.

⠀⠀– Пьянь поганая! – воскликнул тому вдогонку возница и начал несколько грубо щёткой расчёсывать гриву распряжённой лошади, доводя ею до загривка. – Пошёл бы лучше час косить на полатях, а то бегать ему понадобилось, горемычному, ишь ты! – до конца высказавшись, он повёл её, держа за недоуздок, в конюшни, расположенные на задах почтовой станции под взмахом опахала околицы.

⠀⠀Сначала я хотел ему возразить на эти слова: сказать, мол, так проявляется не безумие, а самое настоящее прозрение, расколовшее обманчивую реальность, – но побоялся: не стоит кидаться такими увесистыми молотками в прослушиваемый воздух, лучше поберечься, а то вдруг попадёт эдак… расколет чью-нибудь цельную реальность на невообразимое множество – и всё, конец внятной будущности – увянет, одни обиняки останется пожинать.

⠀⠀Постояв ещё немного в поту истёкших раздумий, я почувствовал, как отделившаяся от телесности решительность тянет меня за поводок к только что оглашённому входу.

 

 

⠀⠀8.

⠀⠀Дощатый пол просачивал зазоры, из которых – подобно свету – остро выпускалась тьма. А над всем этим, вцарапавшись, – пушистая светлица кошачьей лапой положена. Я, встав на кляксу половичка, оглядывал ворсистую мягкость, напиханную сюда с улицы линяющим днём, и моргал – так, что вместе с этим встряхивался зрительный ковёр растланного передо мной помещения. Которое, однако ж, располагало к тому, чтобы его бревенчатые стены были оттолкнуты взглядом куда подальше, – но не так-то просто выбить глаз из глазницы, тем паче, когда ты являешься его внутренним изображением – в какой-то даже степени созданным им…

⠀⠀– Чего встал, заглот? – чей-то голос ворвался в мои хирургические размышления, как синяк. Ещё и оскорбив меня при этом скверным словом, которым обычно называют людей, имеющих сильное пристрастие к отваренным бычьим фаллосам к обеденному столу…

⠀⠀За подпрыгнувшей стойкой разместился взлетевший вместе с нею детинушка, теменная кость которого намеривала насилие над предвскипевшим потолком (думаю, ещё чуть-чуть – и он бы превратился в пар, находясь под таким напряжением; там же в него почти что ядро неслось, замерев!).

⠀⠀– Ты это, слышь, чего присутствуешь-то? – продолжал тот. – Делай что-то или бит будешь – ухи поотлетают, матушка не узнает: где первый, а где левый.

⠀⠀– Я, по-вашему, стоять право не имеющий? Вы меня очень оскорбили… своими этими ушами, – возмутился я.

⠀⠀– И что с того мне, слушай?! Ты кто сам, чтобы в этакой-то глуши требовать покорности праведной? Местный альфонсишка скрипучий, а? Не старушонки ль Валгирьи, бестии проклятой, а? Видок у тебя – фу! прямо скажем.

⠀⠀Тут-то он меня и спровоцировал на неожиданнейшую гиперболу! Я уверенно, – даже чересчур, – подошёл к стойке, упёрся в неё локтем незанятой руки (так, что даже её плоскость чуть пригнулась), объёмно сплюнул в булькающий закопчённый чан, установленный в израсцовой печи, и сказал:

⠀⠀– Кто я?! Ты меня правда спрашиваешь, кто я, после слов, с помощью которых ты позволил меня неприятнейшим образом выразить! Королевская гвардия – не хочешь, остолопина дубовая! Э-э, личный начальник охраны Его высочества – не интересно тебе, обормот кудрявый?! Как тебе, каланча, такие вот подробности?! не мокро?!

⠀⠀– Ага, ну и зачем таким чинам здеся валандаться, а? Мозги мне не цепляй, куст! Ну и зачем, скажи раз пришёл, зачем в мой суп плюнул, каналья, а-а-а?!

⠀⠀– Кто ж тебя, пень, выкорчевал такого, пучеглаза сливового, корня прямого; мозг твой дурак неотёсанный, если из всех возможных вариантов именно тебя, тупицу, взял в иждивение… – я и дальше мог продолжать в таком манере, но…

⠀⠀Он, нагнувшись, ненадолго исчез из моего поля зрения. И вылез обратно, как бы подпольно приняв роды, – уже с пухлой орясиной, имеющей уж очень искусный вид.

⠀⠀– Мозг у тебя, смотрю, череп заменил, умник. А так: вот и всё тебе, гвардия, договорился, – он, оттянув рукой момент вместе с дубиной, на своём конце несшую всю мою прошедшую жизнь, приготовился к, безусловно, сокрушительному удару, расхватавшему бы все мои зубы на пуговицы, чтобы, наконец, застегнуть ими рубаху на распахнутой груди бытия. Я обессиленно выставил вперёд свой микроскоп, двумя руками держа его за основание, – так, что его окуляр, блеснув, вперился в лоб бьющего.

⠀⠀– Ой, это что ещё за… прицеливание?..

⠀⠀Увидев, как он пред моим увеличительным прибором весь обмяк, затрясся и в разы уменьшился, я во всю глотку саданул:

⠀⠀– Да-да, страшись, подлец! А ты не верил! Видишь: секретное оружие, новейшая разработка! Одно малейшее движение вот этого отвислого зеркальца – и твой бедно размазанный по стене мозг ознаменуют начало нового художественного направления в искусстве!! Так что замри, чтоб красивше…

⠀⠀– Сдаюсь! со всеми потрохами! – он положил дубину на стойку, а сам осторожно попятился назад, спиной к стене, плоско расплющенной заранее запланированными попытками прижатия к ней.

⠀⠀– Вот и ладушки-оладушки, орешки-пельмешки! орулькаю-булькаю! что ещё можно сказать? Что ж ты прилип, как тень? Видишь, важное лицо мчится, а не мочится, с важного секретного задания, а не из санузла, пройдоха! Тут на кону судьба всего королевства урчит! А ты не можешь, понимаешь ли, додуматься попотчевать уставшего с дороги гостя да устроить ему закуток на отдых поудобнее, душегуб витиеватый! Хочешь милость монаршей – пособишь, али нет, тогда…

⠀⠀Не успел я договорить – он уже рванулся послушно выполнять мои указания. Устроил для в углу массивную тумбу: накрыл прибор столовый, жестяную посудину и ложку, снял с огня чан и к спеху, не забыв перед сим изловить мною плюнутые в него пузырьки, начал черпачком бульон наваристый разливать, задавая при этом всякие-разные вопросы: «хлебушку ржаного изволите?», «а маслица в плошке?», «не обижайте – испробуйте-ка бражки на изюмчике, что каждый как пупок младенца завязанный!», «вам сметанкой супчик не испортить, как пожелаете?» – и так далее. В сущности, моего ответа он и не ждал – тут же бежал выполнял, что им спрашивалось.

⠀⠀Тем временем я разглядывал дубину, увесившую стойку, – лучше сказать, разгадывал. Правильно говорят: у страха глаза велики – и то велико, на что они зрят (точно от их взгляда и воздушный шар надувается). Передо мной протянулась никакая не пухлая дубина, как мне показалось в момент угрозы моего жизнеописания, а обыкновенная палка, несколько даже закамуфлированная под какой-то музыкальный инструмент.

⠀⠀– Что за диковина?! – спросил я слишком уж вслух, что даже дверь сзади отворилась, впуская ответ.

⠀⠀– Флейта, – объяснил моему затылку голос – будто головной убор.

⠀⠀Обернувшись, я увидел обнажённого по пояс смуглого мужчину в шароварах и с давно вышедшими из всякой приличной моды «щекоточными» усиками и такой же бородкой. Его руку – на этот раз точно – продолжал внушительный дрючок, готовый в любую секунду с наслаждением переломиться об чей-то тугой лоб.⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀9.

⠀⠀Мы так и стояли друг напротив друга, боясь любым своим движением случайно захлопнуть выдвинутый между нами ящик тишины. Каждая секунда в тот момент мне представлялась кусачей блохой на звериной шкуре вечности, и чем дольше мы стояли, тем яснее я понимал, что никакая она не кусачая блоха – а червь, копошащий её собачий труп. И зачем меня воткнули сюда иголкой? Неужели мною зашивают его потрошённый живот, в коем вся эта живность производит своё беспрестанное склизкое множущееся шевеление?

⠀⠀Наблюдая за чертами чужеродного лица, я заметил, как его кустистая правая бровь выразила мнение о моём сумасшествии.

⠀⠀Из-под закрытой двери тонкой до остроты линией пробивался дневной свет, я же мысленно брал этот ланцет и проводил им по нынешней ситуации, пытаясь начисто сбрить и её саму, и эти нелепые усики, и эту ужасную бородку! и эту клевещущую на меня бровь!!

⠀⠀То-то спятил, подумаете! То-то пора заканчивать!

⠀⠀«…»

⠀⠀Скажу между прочим, ненадолго отклонившись от прямолинейности повествования, мучительно прорастающего через меня как бамбук. Что касается моих вот этих вот журнальных записок: их я планирую сразу по окончании написания сжечь, потому хочу напомнить всем об ограниченности времени на прочтение сих и не только; но до сего свершения, мне думается, ещё далеко, конец не близок: может, и успеете до него.

⠀⠀Ну а пока в чернильнице вперемешку с высыпанными в неё буквами разбавлен весь мой будущий текст, а в голове, будто переливчатый хамелеон, распо́лзалась новая, мною недавно открытая молекула, которую я наименовал Метафо́рой (в честь своей любимой матушки), буду продолжать шкрябать бумагу чернилами, тем самым обнажая таящиеся под ней торфяные пожары.

⠀⠀Но постойте же, куда так спешить? Не томлением ли столь вкусна копчёная рыба? Естественно, как я уже уточнял, времени у нас не так много, однако и сыроедение – его замедлению не способствует, а только усугубляет процесс пищеварения. Поэтому, пока обстановка (жара, складность, поверхностность) благоволит на такого рода лирические отступления, свалимся-ка в яму авторского «я», углубимся в его личность, которая не просто так, уверяю, кем-то выкопана да залита водой. Вспомните, что в конце концов в ней содют деревце и закидывают землёй – так же подушку набивают пухом души.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀10.

⠀⠀Вынужден обратить себя по имени, хотя вы вряд ли меня встретите когда-нибудь, чтобы его назвать. Мне дали имя – чтобы его называли, только и всего. Для чего их ещё дают?

⠀⠀Запомните, это важно (нет ничего важнее): двенадцатого или седьмого (по старому стилю) года от преображения месяца, – тогда, кажется, он превратился в гнутую соломинку, вместе с которой расплелось небо и куда-то потекло, – в деревне Деревянные Ремни (Британский округ) родился ребёнок – новорождённый Ро́бан, таким именем меня, поругав, поранили родители. Что случилось после – мало кому известно, только я вырос: проросли мозги в полости клумбы; глазницы заполнило постоянство вливающихся изображений.

⠀⠀Надо б ещё отметить, что моё появление было вызвано острой необходимостью в этом всего миросоздания, иначе я не могу объяснить, почему мои юные родители так стремительно ринулись меня зачинать.

⠀⠀Из раннего детства я помню почти что ничего: только приятный запах гари, проявляющийся в те моменты, когда отец мыл мне голову, а мать, как спичка, выглядывала из-за его сухой спины, боясь до нас дотронуться (но всегда дотрагивалась). Мои осыпанные сухие волосы плавали в корыте, смытые холодным ковшом, до краёв наполненным моими мокрыми волосами.

⠀⠀Сейчас у меня складывается такое ощущение, что ничем другим, кроме мытья в корыте под своими родителями и рытья в грязи под своими веками, в детстве я не занимался. Хотя нет: ещё иногда игрался со сверстниками, точно; уже тогда видел их насквозь, слышал и чувствовал, как бы в самом себе, метания их крови, которую, того и жди, наступит миг – пипеткой васильковой вберёшь капельку из расшибленного мальчишеского носа буйного и по препарату аленьким соцветием размажешь, чтоб затем налюбоваться, как расплющенные сливы эритроцитов в своём же соку копошатся без косточек – будто задыхаются. Но это счастье для меня наступит много позже: не было в моём детстве никаких увеличительных приборов, за исключением разве что лупы, похожей на обесцвеченный подсолнух, в котором поселилась мышиная норка.

⠀⠀Потом наступило моё отрочество. Первый сон, его сопровождавший, был однозначным заключением для «вчерашних погремушек», но он же и перепрыгнул через границу познания, сделав из меня мужчину, взошедшего на стул мудрости, в мои двенадцать с небольшим. Снился, помню, фиалковый луг, выпущенный из тёсанного лука на наконечнике стрелы, летящей в сторону моего замеревшего пробуждения, и я – точильным бликом по его грани проскальзываю. Слышу, в гуще цветов хихикает кто-то – да так хихикает, что я уже бегу на эти лиственные, шелестящие звуки стряхивать с них брызги веселья, дабы и себе прополоскать ими горло. На самом закрайке луга, откуда доносился смех, из кустов вскрылась рука, которая сперва была рекой, обрывающей вещий сон. Она, вспарившись, поднялась и как фата выпала в прекрасное женское тело… «Ну и груди!» – подумалось мне во сне, – «каждая – как череп великана! эх, проломить бы их сминанием…» А какие моему вниманию привиделись сосцы! Течи, избыточно налитые кровью, что, кажется, даже молочная рубаха, которой с плеч истекала богиня, вымарываясь, оставляла на себе красноватые следы от их малярийных укусов. Я дунул – растёк рубахи слетел, как пенка с поверхности вываренного молока, и мне оставалось лишь испить парного, разжиревшего, вывалившегося… Впоследствии я понял: так моё подсознание пыталось показать мне эпохальное расщепление белка! ведь идентичный номер я был удостоен лицезреть в тубус через десяток лет, когда в мерцающий амфитеатр британского государственного Микроучилища (БГМикроУ), в котором я вскорости смел учиться (об этом чуть подробнее – ниже), выкатили глубину мощнейшего микроскопа мира.

⠀⠀Откуда ещё тогда, в двенадцать с небольшим лет, до изобретения этого многоэтажного приблизительного чуда, во мне присутствовали эти знания – непонятно. Ну и заглохнем эту тему…

⠀⠀Вот что с того возраста вспоминается о моём тогдашнем мировосприятии: в те стародавние времена мне, как и многим другим деревенщина, думалось, что на поверхности неба лежит сырой кусок синичьего мяса с вдавленной в него костью от говяжьего. Что он полдня жарится под нашим горячим существованием, чернеет, а его всё переворачивают и подменяют, подменяют и переворачивают, пока мы спим, пока мы не видим… Но теперь-то я знаю истину: весь осязаемый мир являемся тем, что через зрачок солнца видит в отделяющейся крайности внепространственного развёртывания единое око окружения, – как бы даже выпуклая линза, дополнительно вмонтированная в максимальное приближение, чтобы и его смочь увидеть под микроскопом.

⠀⠀Чувствую, что начинаю выговаривать лишнее (бросать увесистые молотки в прослушиваемый воздух, хотя тут, скорее – вбивать одним таким гвозди в прочитываемое пространство, раскрываемое над головой, когда раскрывается книга), но раз обещал – прежде чем перейти к основным событиям, расскажу о своём становлении ещё кое-что интересное.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀11.

⠀⠀И вот однажды я так хрустяще высморкался об пиитический лошадиный хвост, что вывихнул себе обе ноздри книзу и сломал кривой от рождения нос, тем самым вправив его в нужное русло. Валяясь на полностью изученном копытами пастбище, я, изувеченный прикосновениями, уподобился водосточному ручейку, из которого даже скот брезговал отхлёбывать: уж много во мне было сора, как в застеклённом пылью серванте – хрусталя. Некогда свалившегося по воле случая к позвоночнику. Напрочь полопавшегося на отдельные позвякивающие позвонки. Так, что на поверхность взмывали лишь оголённые бесформенные осколки хребта. Испился этим лишь мой глубокий пупок, в который я часто смотрел – как в заброшенный колодезь.

⠀⠀Мать рожала меня в ржавую воду, честно сказать. В ней плавал большой клубок ускользающих рыб, но отец, насаживая Даму Червей на свой крючок, всегда выдёргивал из неё только одну, самую жизнеспособную. У нас была большая семья – каждому по рыбёшке доставалось своевременно. Появившись, все ели, понимая: не мы, так черви, ведь кто наша мать? Кольчатый сосуд.

⠀⠀Вспомнил об этом недавно, когда разбил губу. Тогда же написал этот метаманифест.

⠀⠀«А знаете, я же ничего нового не придумываю – просто, как и все, ставлю слова в определённый порядок, ищу их неординарный, первородный синтез, никем неповторимый; забрасываю невод – то ли в надежде поймать нужные слова, то ли этот невод в целом – они и есть: сетью сплетённые словосочетания, просунувшие смысл в цепкие отверстия своих пустот, да такой хитрый смысл, что ничем, кроме них самих, его не объяснить, не выразить, не выловить (вот вам и подтверждение стелется).

⠀⠀Исходя из вышеописанного:

⠀⠀1) Упразднить: бесконечный алгоритм творчества. Что нам это бесконечное, если и его можно окончить, после очередной цифры написав «и т. д.».

⠀⠀2) Заявляю: страшно боятся, что всё сгорит до того, как ты успеешь дописать.

⠀⠀3) Литература – это сладостная тишина, поглощённая несказанным словом, мыслью. Это личное дело каждого, замешанное в самосознание. Я ловлю лицом ветер и не жду, что ко мне подойдёт незнакомец и так же дунет во все свои забинтованные лёгкие, разматывая их в выпущенный углекислый газ. Критика, любые высказывания вслух… мне скорбно думается, что они используют её ореол в качестве сидушки от клозетного горшка… Заявляю: упразднить!

⠀⠀4) Тяжело писателю: он для самого себя стирает слой прекрасного со своих произведение. В сотый раз посмотрит на им созданный удивительный образ, а нет уже ничего, слова одни. Заявляю: быть читателю! быть вкусным текстам (таким, чтобы слюнки текли и раздваивали то, что должно объединяться)! и быть писателю, который это всё придумывает!

⠀⠀5) – Кто быстрее, продуктивнее других падких на словоблудие? Кто, когда только закончит работу, чтобы никто его не смел опередить, сейчас же побежит её всем показывать, фиксируя этим новаторство (первичность) расположения семантических единиц в ряду строк?

⠀⠀– Срывая великую паутину, охватившую пределы постижимого, и бросая её ошмётки себе и каждому под ноги, кто оставит меньше языковых возможностей бедным нашим потомкам?

⠀⠀Я знаю: я смотрел в колодезь своего пупка, я смотрел в него даже во сне (тогда мой глаз тонул в черноте, не всплывая), я видел в нём взгляд вечности, она чего-то требует от меня – и я знаю чего. Но, кроме всего прочего, меня до сих пор тревожит, что моё тело изменяет мне каждую ночью с небытием. А я продолжаю смотреть в чёрный колодец… Я, я, я: сколько лексических повтора! Хотя, в сущности, кто мы есть, если не они? Посему утверждаю…».

⠀⠀

⠀⠀…Извините, пожалуйста. Ходил красить забор – немного простудился, вижу. Отойду ненадолго, восстановлюсь в уме: попью чаю с маков, подремлю на солнышке, подышу в воздухе и спущусь назад…

⠀⠀«…»

⠀⠀Так вот, миссионер Петро появился в нашей деревне, когда мне исполнилось восемнадцать. На его макушке росла упитанная борода, а подбородок был абсолютно лысым, что даже лучик света беспрестанно поскрипывал по нему своей резиновой указкой и от себя же растапливался в слепой восковый отпечаток, расползаясь по гладкой, непролистанной коже, как по конверту. Его крупная вместительная телега вкатилась на пустынный пустырь, сделав его не пустынным и не пустырём, и шарфом вздёрнула своим прибытием безграмотный просёлок назад, за её возвышенный верх.

⠀⠀День стоял душный и внутренне жаркий, будто сердцевина недавно созревшего дуба. Помню, я с утреца принялся за куриные пальчики моей дворовой соседки, попеременно нашёптывая ей на ниспадающее ушко премилые эпиграммы щекоткой моих новоиспечённых тополиных усов (не выросла ещё такая трава, которая могла бы их в то время срезать). Меж бёдер я чувствовал вытянувшийся микроскоп, упёршийся в чей-то раздвигающийся створчатый глаз. Помню, как в одночасье у меня в руках оказались две желтоватые ранние грушины (видимо, волшебные) с маленькими червоточина в нескольких местах, а внизу каким-то неведомым способом по мне левитировала, покачиваясь как маятник, ракушка девичьего оголённого тельца, повисшее будто меховая шапка на вешалке, с которой её, положим, безуспешно пытается снять палкой любопытный ребёнок.

⠀⠀Хотя, наверное, стоило начать не от сюда, а чуть дальше (или раньше – запамятовал) по хронологии.

⠀⠀Тщательно умывшись в жестяном лоне тазика, я вышел в загар полуденного дня. Там-то меня и встретил круглый волдырь – Петро. Мы столкнулись возле выжидательно расшеперившегося козла.

⠀⠀– Што делаешь? – спросил я, пригнувшись.

⠀⠀– Хлопчик, – начал он, оглянувшись в моё направление, – учу тебя: сперва всегда на «вы» и с «-те» обращайся – располагает. А потом уж – как пойдёт.

⠀⠀– Хорошо. Што делаете?

⠀⠀– Ай вот молочка захотелось – жажда, понимаешь. У хозяйки хоро́м справился, а та и говорит, дескать, сам добывай, мил молодец, слуг тут нет. Вот пришлось, с разрешения, из хлева мне за рога эту строптивую тянуть. – Он посмотрел на свою руку, сжимавшую предполагаемое вымя, потом на меня. – Но ты мне скажи, парень: я же правильно всё дёргаю? А то не идёт никак.

⠀⠀– Конешно. Только выше берите за отросток и с оттяжкой, да порезче.

⠀⠀– Спасибо. Тебя как зовут?

⠀⠀– Татуи Робан.

⠀⠀– Так, значит, Робан, я – Петро, миссионер. Прибыл к вам по поручению… Собираю девушек и юнош для образовательных целей. Британские училища начали вести набор таких, как ты, – необразованных деревенских простофиль. Места – ограниченны и финансируются государством. Сегодня распространяю эту новость – завтра поеду в город вместе с теми, кого удастся собрать. Ты, Робан, как? за просвещение?

⠀⠀– Конешно. А хде учиться треба?

⠀⠀– Где захочется. Выбирай из оставшихся свободных: на каретника, на картографа, на извозчика; места в мелкой бухгалтерии есть; на военной кафедре. Ну и последнее – новшество сейчас назову редчайшее: в микроскоп посмотреть не хочешь? Говорят, прелюбопытная чепуха смеет открываться – не оторваться!

⠀⠀– Конешно! хочу!

⠀⠀– Жду завтра на пустыре, утром. Только чтоб без контузов – поувереннее, без суеты и глупостей; рукоблудие не приемлю! – сказав это, Петро вновь принялся мучить козлиный отросток. – Эх, ни капли, окромя слёз!

⠀⠀Сейчас мне думается – зря он так про рукоблудие. В конце концов, что плохого в простом чтении? (Смочив губой палец, я вновь беру и перелистываю страницу, пульсирующую во мне в это несчастное, прочитанное мгновение).

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀12.

⠀⠀Наутро следующего дня, из платяного шкапа, обросшего жжёной плотью кедра, достав фуфайку длиннополую да кальсоны из мешковины с лужёными леями, я оделся – как на выданье.

⠀⠀В горнице меня поджидала матушка. Она вручила мне котомку, напичканную кушаньями каменоломными, и свою накрахмаленную улыбку, которая, застыв, повисла в воздухе предо мной – словно повязка, подобная луковой дольке. Я невольно обрыдался: горько и с судорогой.

⠀⠀Подошёл отец, начал хвалить меня за целомудрие и сказал, чтобы я и впредь ножны не спешил стирать об сталь, не вредил им трением.

⠀⠀– Сладострастие, сын, усмиряй в науке необузданной, – продолжал свою речь отец, держа двух моих скользких сестёр и брата на руках; ещё пятеро неопределимополых ребят, визжа, носились по полу, – макай не в девок, но в чернильницу; вожделению предпочитай смирение и рейтузы поуже. Тебе всё ясно, Татуи Робан, мой дорогой первенец?

⠀⠀– Конешно, – ответил я, мысленно проговаривая слово «вожделение», прыгая по слогам: «вошь-деление» – и т.п.

⠀⠀– Молодец! на всё точен твой ответ! Но вот ещё что, сын, запомни: своему молодому, неокрепшему клинку с округло-отвислой гардой, очиненному самой природой и временем, предпочитай клинок мастеровой, созданный вручную единой человеческой силой. Ибо на стороне первого не так много ран, которые он способен, вонзившись, открыть: всего три, по моим подсчётам, да и то – все, как правило, уже чем-то открытые. Потому, сын мой, возьми кинжал мой и будь в бою точен, как в своих ответах! не кашляй!

⠀⠀– Конешно! возьму! А хде он? – спросил я, почему-то сомневаясь, что его необходимо искать.

⠀⠀– В моих старых штанах пошарься, в карманах. Но аккуратнее, не оторви ничего нечаянно.

⠀⠀Отыскав отцовский кинжал, я туго обмотал талию кушаком и поддел под него древнее орудие. Затем, смотрясь на себя в отражении материи матери, провёл свои волоса по проборам орехового гребня и был готов покидать отчий дом. Утяжелённый чадами отец шуточно науськивал моё намерение знаменитой эпитафией: «отбыв своё, он вышел к чёрту». Мать то плакала, то смеялась.

⠀⠀Ну что ж, час умывания настал: мы обнялись, горячо распрощались и я, разгорячённый, вышел во двор, думая о куриных пальчиках моей дворовой соседки.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀13.

⠀⠀Ступать было больно, потому что ноги через землю пронзали тело, – подвижное, будто подвешенный флаг – или язык. Шучу – увы, отцовский юмор.

⠀⠀Всего лишь: устал, не выспался, испражнил себя в умывальнике.

⠀⠀Низко пролетали ласточки, кружась в петлю, вздёргивающуюся на шатком уступе запада, обрывочного – словно табуретка о трёх ногах.

⠀⠀Петро меня положено ждал у заторможенной телеги, хоть я и опаздывал на добрую волю времени.

⠀⠀– Где носило? Застрял где, что ли? – у него был задумчивый вид и трепавшая упитанную бороду рука, которая, казалось, пыталась подвесить её на свисавшем крючковатом птичьем щебете – как какого-нибудь обезумевшего от случайно съеденной морковки кролика, дабы тот пришёл в себя через повешение.

⠀⠀– Што такое думаете? – не ответив на его кол-вопрос, поинтересовался я.

⠀⠀– К яме, у меня такая натура, хожу всегда очень рано. И вот намедни, – то есть только что, можно, предположив, сказать, – очистительно сходил, как мне и полагается. Подтираясь чем попало, вспомнилось мне о мире, о вас, людях… Скверно… – протянул он, вывалив на лицо навозную гримасу.

⠀⠀– Ага, Спекулятивно, – выдумал я, насупившись.

⠀⠀– Чего? – риторический спросил он, теперь сделавшись похожим на случайно съеденную морковку: его рука, повиснув, вернулась в спокойное положение кролика. – Сны ещё какие-то адские снятся третью ночь кряду, не отпускают… Ну ты это, садись уже, трогать будем…

⠀⠀– Кого? – спросил я, очевидно, припоминая свои детские сны.

⠀⠀– Шутник… – с его слов, треснув, окончательно переломилась объективность.

⠀⠀Перевалившись через высокий борт телеги, я, подобно мешку с зерном, упал на промятое дно, рассыпавшись – чтобы его полностью собой прочувствовать, осязать. На нём, как оказалось, помимо меня, также разместились ещё трое: одна девица, или женщина, или старуха, и два паренька.

⠀⠀Первая была постелена такой внешностью и золотушной кожей, на которые, кажется, кроме топлёного света, никто никогда не ляжет, если их, кожу и внешность, дополнительно не застелить ночью, сомкнутостью век и ещё чем-то более тканевым, плотным – и так до состояния тёмного бугра. Могила – выглядит естественнее, привычнее, нечего гнушаться.

⠀⠀Девица, или женщина, или старуха, развалилась на своём месте словно тысячелетняя мумия.

⠀⠀Рядом с ней, будто опустошённый саркофаг, лежал прямоугольный парниша. Громко, объёмно кашляющий, видимо, подтверждая сим, что внутри него есть место для одного высушенного человека. А так: мне показалось, что он как-то умудрился подавиться гусеницей: после очередного надрыва, он выплёвывал в ладошку что-то зелёное, скомканное и обтирал о мятую рубаху.

⠀⠀Брезгливо примостившись, сбоку от Саркофага установился худой паренёк, похожий на факел. Всё, что могу о нем сказать.

⠀⠀Честное слово, когда эти ассоциации пришли мне в голову, я подумал, будто попал в какую-то вскрытую гробницу, расхищенную разбойниками просвещения.

⠀⠀Мне стало жутко и я ступнями ног сгрёб себя в аккуратную кучку, упёршись спиной в никем не занятый угол, собой заменив пустоту (как бы фатально это не звучало).

⠀⠀Решив разрядить вовсю заряженную обстановку (тем более – залпы, пусть и холостые, уже были – только материализуй их, и всё), я с насущным вопросом обратился к Петро, который тем временем усаживался на козлах возле разжиревшего долгими дорогами кучера.

⠀⠀– Што, молочко понравилось, Петро!? Вам!

⠀⠀– Нет! – сильно выкрикнул тот. – Просроченное оно у вас.

⠀⠀– Расскажите сон тада, Петро! Ваш!

⠀⠀– Мой?! – переспросил он. – Конешно!!!

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀14.

⠀⠀Телега подскакивала иноходью, мы – невольно ей подражали. Почти похожие на вертикально крутящееся колесо (почти – потому что нельзя совместить), солнечные часы болтом ввинчивали песочное время в отверстие болтающегося неба, чтобы удержать его на своём закруглённом порожнем (с резьбой) месте. Примерно такой же номер проделывался со мною и телегой.

⠀⠀Наше тоненькое до рези молчание, когда Петро начал свой подвижный рассказ, зазвенело, стуча об него, как колокольчик. Этот звон походил на шумного человека, застрявшего в пролёте моего слуха. По-моему, вытолкнуть его удалось только на въезде в город, и то – толпой других.

⠀⠀– Вы и представить себе не сможете такой жути! – покатой спиной выкрикивал Петро, которая от таких голосовых усилий выпячивалась, как парус, высвобождающий из себя штиль, – но я вам дам шанс, расскажу.

⠀⠀Мне вздумалось достать обнявшую меня котомку и, по-родственному, поковыряться в её внутренностях. Лапы её были стянуты лыковой бечёвкой, развязав которую, зверёк безжизненно распластывался на моих коленях, вместе с этим стягивая ненужную обёрточность с завёрнутых в него предметов, которые он ответственно переваривал в невидимое.

⠀⠀– Рыцарь в моём сне был потерянный, – тем временем продолжал Петро, – суетливый, пучеглазый; с усами как у тебя, Робан, – ( тут нужно сказать, когда моё редкое имя выговаривали чужие, малознакомые люди, моя незрелая личность каждый раз стругалась об это «РРобан; РРРобан»; а вообще, честно признаться, – в меня стреляли). – Он стоял у какого-то проёма, в который, как мне привиделось, кто-то множественный заходил и исчезал. Человек.

⠀⠀– Когда движение закончилось, – сказал Петро, – я подошёл и спросил у этого караулящего рыцаря, куда ушли те горожане. А он, краснея с ушей, смотрит на меня, как бы не понимает, и молчит. Лицо – цыплёнок, взгляд – яйцо. Что мне оставалось? Я всё спрашиваю, а он всё шарахается от меня, мечется… Ну, я и закричал на него, разъярившись. А он в слёзы…

⠀⠀– Черешни! – воскликнул я, нарвавшись в зверьке, в кровотке торцевого кармашка, на алую россыпь кисло-сладкого сокровища.

⠀⠀– Да, слёзы – как черешни, не меньше, – подхватив, продолжил своё Петро. – Только горче…

⠀⠀В нашей гробнице произошла маленькая сценка – с переглядываниями и подмигиванием.

⠀⠀– У вас глаза… – вдруг высокопарно обратился к Тысячелетней Мумии Факел, отодвигаясь от заснувшего и затихшего Саркофага, – …у вас глаза… как небо!

⠀⠀– Я внимательнее посмотрел на этот проём, – голосил Петро, шурша вальсирующий воздух упитанной бородой – как шуршат текучим по паркету проливным треном, – а это и не проход никакой вовсе – зеркало! Но человек-то, человек обижен! причём зазря! Мною! Необходимо извиниться за недоразумение…

⠀⠀Я так же внимательно посмотрел на глаза Тысячелетней мумии, как Петро на таинственный проём в своём сновидении, и нашёл, что да, действительно: точно такое же небо всплывает в грязной луже, будто упавшая в неё чистая простыня, которую ветер отобрал у пальцев-прищепок, у бельевой верёвки, и бросил вниз, как отяжелевшую тень. Тысячелетняя Мумия, казалось, подобрала её и, не высушивая, набросила себе на худосочные плечи, уподобившись в этом невесомом саване иссыхающему ручью, но не с торчащими осколками битого хрусталя, как это было в моём случае, а с недвижной мёртвой водой. Вот бы, думал, вобрать в приперевшие друг друга длани немножко этой грязной тени да обдать пылающий Факел, затушив его глупое пламя, щекотящее своим невежеством истинную прелесть небес!

⠀⠀– Ищу рыцаря – ан нет его, исчез – может, в том же странном зеркале… Но, смотрю, на уползающем подмостке, из-за зеркала, вылезла какая-то баба в фартуке: сама разъярённая да с разъярённым клепалом, – мне сперва послышалось «хлебалом» из-за излишней экспрессивности тона, – навесу, у лица. И машет на меня, будто на врага…

⠀⠀– Правда? –хрипло смущаясь, ответила на комплимент Тысячелетняя Мумия, на целую секунды осыпав застрявшего в пролёте моего слуха шумного человека зыбучими песками.

⠀⠀– Ага. А белки – словно облако, белые, круглые, да как белки – подвижные, проворные. Волосы – шёлк, да, как ночь, иссиня-чёрный! Губы – пролитое вино, нет-нет! – роза, вмятая в бокал. Словом, пейзаж! – Уж такое обилие совершенно ложных сравнение, мне, прощу прощения, никак не успеть прокомментировать, увы. Он вздохнул, – Ах, закрались мне в грудь и дышите!

⠀⠀– А ты, мальчишка, случайно, не баснописец какой? – (И ты меня извини мой шумный человек! Столько сухих слов, столько мокрого песка! Плохо тебе приходится в пролёте моего слуха!)

⠀⠀– На самом деле – нет, но вы – моя поэтическая школа! Ваша прелесть перемежается с окружающим. Тоже образовываться едете?

⠀⠀Но Мумия не успела ответить – ей помешали. Саркофаг, крякнув, перевернулся на бок. От его спины, я увидел, отлипла мягкая тень и, сползши на брус телеги, тихо зажурчала.

⠀⠀– Что же баба эта… бросилась на меня… Я, с испугу, схватился за ручку полумесяца, косившего длинные, вытянутые звёзды, которые так ровно и прямо росли над нашими головами, так точно, будто в точку, что, глядя наверх, нельзя было признать их истинного вида, – вида травы, волос… Схватил я его… ты меня слушаешь, Робан? Не пойми меня превратно…

⠀⠀– Конешно, – ответил ему я, выплюнув окровавленную косточку от черешни в назревающий закат, словно в пустой горшок; а сам про себя, фантазёр, думаю: «я умирал на ваших глаза – будто дерево, живьём пригвоздённое к спящему человеку! а на меня горстями вешали сплющенный кислород и смеялись, дуя на него» Набрался приёмов у Факела с Петро, видать.

⠀⠀– Так, схватил его, значит, и как полоснул эту ополоумевшую по сонной артерии, – ну, мне тоже в висок от неё прилетело, – да так, что всё, кроме наших орудий, заводнилось красным – прямоугольно, почему-то… и я тотчас же проснулся в жёлтом поту!

⠀⠀– Ха-ха! И термометра градус нетрезвый свалился на равнодушие холодного тела! – к чему-то так пространно воскликнул кучер на окончание истории Петро; думаю, в этом было нечто аллегорическое, жизненное – применимое к нынешней ситуации.

⠀⠀Саркофаг уничижительно кашлянул. Факел (собой) указал на него, точно намекая на тот факт, что в нём продолжает оставаться полое, по сути, ничем не заполненное место, которое им можно грамотно распределить: два скромных тела взамен одного вытесненного большого кашля.

⠀⠀Но тут произошло неожиданное – как всегда, неприятное.

⠀⠀Мы уже довольно долго ехали и, по словам кучера, имели право надеяться на скорое прибытие, однако упитанная борода Петро где-то случайно зацепила парочку туч, потом ещё и ещё одну. В итоге над нами образовалась кромешная бурая раструба грозы, которая стремилась в себя нас втянуть, как окоченевшую на морозе руку.

⠀⠀Но, приглядевшись к ней, я проклял себя трижды: над нами склонился огромный слезящийся глаз Тысячелетней Мумии!

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀15.

⠀⠀Молния всперивалась, разрывая небо в клочья сгущающегося дождя. Тот, отпружинивая от остова земли обратно вверх, переливал себя из колбы в колбу – так же прыгают друг в друга зеркала, когда сталкиваются их вбирающие – из вне внутрь – силы всеобъемлющих направлений. В этом интенсивном эксперименте всё превращалось в провалившееся отражение. Я же кушал черешню и выплёвывал окровавленные косточки в одну сторону, а они свёртывались и летели – в другую, симметричную моему пониманию. В нераскрывшийся закат, похожий на пустой разбитый горшок.

⠀⠀– Вы падаете – я ловлю, – улыбаясь, выдувал, выдумывая, Факел, загнав своё пламя куда-то внутрь – истлевать. – Да, я вам, дорогая, а не ливню! Я чувствую: вы во всём, вы меня касаетесь. Невыносимо чудесно! Это не воды. Это – ваша вселенская любовь. Прошу вас: снимите и бросьте!

⠀⠀– А душу куда? – спрашивала удачно смоченным голосом Тысячелетняя Мумия, сделавшись похожей теперь на восковую фигуру.

⠀⠀– Придумаем… Всё равно же – бессмертие ведь… обманутое и… обтянутое кожей… насильно…

⠀⠀Думаю, при соответствующей обстановке Факел мог бы запросто зажечь Восковую Фигуру, приспособив для неё свой фитиль. Но не сейчас, увы.

⠀⠀Его зрачки могли бы вместить добрую половину моего туловища, но, к сожалению, нигде рядом не оказалось подходящих клещей.

⠀⠀– Не смотрите! ослепните! преждевременно! – вдруг запылал Факел, ещё больше разжижая дождь, когда над нами чуточку разошлись астрономические плиты, пустив возникшей между ними трещине явление, которое теперь принято называть молнией. Говорят, оно демонстрирует струйку того, что протекает в наш мир через крышу беспределья.

⠀⠀Саркофаг, зевнув, вновь перевернулся на спину, плюхнулся в свою тень, потеряв в размерах из-за её глубины. Я же продолжал выплёвывать окровавленные косточки – даже когда съел всю черешню. Они падали на остов земли и собирались в новое тело, худое, с выпирающими узкими рёбрами, через которые, утончаясь, удобно пролезть пятерне заката, тянущейся за обломками своего пустого разбитого горшка. Они, поднятые, вновь куда-то падали, а дождь их подбрасывал вверх, или вниз… но это были уже капли. Надтреснутые.

⠀⠀Я смотрел на этот сыплющийся хаус и удивлялся, что до сих пор нисколечко не оцарапан. В этот момент всё было из стекла, в том числе и мы.

⠀⠀– Вижу! Плюф! Город вижу! – захлёбываясь будто бы не крошенным стеклом, а обычной водой, восклицал кучер.

⠀⠀Действительно, где-то в закрытой дали отслоился ноготь открытого светом окна. Город возвышался приближением. Я же, наконец, выплюнул туда, к пустому разбитому горшку, все свои оставшиеся кости, не желая больше играть в эту глупую игру…

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀16.

⠀⠀Ночевали в трактире. Спали на койках. Ходили в горшок.

⠀⠀Нет, не могу так. Всё-таки надо (но не «мной») кое-что уточнить. В постель я лёг весь в графине, надо мной на икре свисала чёрная, но не просто так, а волосами, большая мужицкая нога, пьяно покачивая голой стопой. Исследуя её покров, вначале мне подумалось, что кто-то вместо резинового сапога стянул с неё галош, а голенище – позабыл. Потом, когда моё зрение совсем слиплось, мне пришло в голову, что это отмершие капилляры, вылезшие наружу, обескровленные. Я сонно закрыл глаза – и будто ткнулся в них лицом… Заснул мгновенно: нега на ноге.

⠀⠀С утра ушли Саркофаг и Восковая Фигуру (которая, правда, высохнув за ночь, опять превратилась в Тысячелетнюю Мумию). Последняя оказалась его старой болезной тёткой, которую родители отправили с мальцом, чтобы она за ним присматривала, подкармливала. В общем, не того я называл саркофагом.

⠀⠀По той причине, что мы с Факелом приехали без сопровождения одного из законных представителей, по нашим участкам (на которых производилась запись и распределение учащихся по кампусам) нас по опекунски разводил Петро. В его упитанной бороде гнездились птицы, похожие на нас в этом городе…

⠀⠀Кроме меня, в Микроучилище записалось (т. е. поступило) всего четыре человека. Каждому, для начала, вручили по лупе с глобус.

⠀⠀«…»

⠀⠀Перед тем как возвратиться в эпицентр повести, напишу ещё пару слов насчёт глубины мощнейшего микроскопа мира. Во-первых, я его видел. Это случилось на шестом году моего обучения. Мы, ученики, участвовали в его сборке и, отчасти, конструировании на финальной стадии. Во-вторых, я в него смотрел. Это случилось на десятом. Всем известно, что микроскописты никогда не завершают своего обучения в училище, учатся и работают в нём до конца жизни (замечу, что подобные предложения – моё выступает как пример – лучше обогащать словом «своей», дабы формально не укорачивать чужие жизни). В-третьих, я единственный, кто увидел в тубус больше остальных, увидел будущее, кроме прочего: увидел легендарную гильдию Можжевельника, увидел её руководителя, нового правителя (хотя лица не разглядел), увидел её участников (с лицами – та же беда), и главное – в нём созерцал мерцание Нового Карфагена, будто бы магическое явление вспышки молнии… Вышеописанное случилось из-за особенностей моего прозорливого зрения. Оно – лопата; оно вас спасёт.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀17.

⠀⠀…Мы долго так стояли друг напротив друга, рассматривая на полу выдвинутый между нами ящик тишины. Пока в его нежную опустошённость внезапно не кинули здоровенный булыжник следующего:

⠀⠀– А! это ж тот дудочник-переулочник! – вырвалось у детинушки, вставшего возле липового ропутса в ступор с окостенелым балыком на мозолистых руках, – и не поймёшь: что из этого что. – Я ему уже сопатку-то вправил куда следует, ажно что глаза повылуплялися. Нечего тута со своими мелодиями да дурацкими просьбами валандаться! Нечего! Видите ли, бродячий музыкант, видите ли, заблудился! Нечего! – он сбросил с себя балык, как перья, и двинулся в нашу сторону, массируя кулаки размякшим из льда в глину ступором. – Да я щас тебя…

⠀⠀– Да. Я бы щас тебя оскопил, да по хорошему… – произнеся это, я встал наперекор его кулачному намерению, приготовившись бросаться челобитными, изначально заготовленными для короля, и бросил: – стоять, висельник! Не видишь, что ли, ничего? Это ты себе, что ли, по голове так хорошо дал, что глаза повылуплялись? То-то в этой норе писку! А вообще: о глазах ли речь, в таком случае?

⠀⠀– Что такое?

⠀⠀– …Стоило мне ненадолго отлучиться!.. А ничего! Кроме того, что ты посмел плюнуть в мою репутацию, как я в твой суп! Этот дудочник камуфлированный, только помысли, будущный наследник престола, он и есть моё важное секретное задание!

⠀⠀Услышав последние слова, детинушка пошатнулся. И рухну замертво.

⠀⠀Обнажённый по пояс смуглый мужчина в шароварах и с давно вышедшими из всякой приличной моды «щекоточными» усиками и такой же бородкой повёл себя так же, как и детинушка: рухнул замертво. Только не в прямом, а в переносном смысле.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀18 и т.д.